Ориген: анафематствованный мученик

Дьякон Андрей Кураев

Полемика с гностиками. Логос как начало мироздания. Инструментализм оригеновского учения о Троице. Нарушение принципа апофатики. От вечности Логоса - к вечности материи. Множество миров. Странствия душ.

Глава из книги дьякона Кураева "Сатанизм для интеллигенции", т. II,
Изд.  Московское Подворье Свято-Троице-Сергиевой Лавры, 2006
 

Съдържанието на този документ се генерира с безвреден за Вашия компютър active content (javascript).

Единственная цитата

То, что теософам надо доказать, изначально известно: "Доктрина о перевоплощении была отменена лишь в 553 году по Р. Хр. на Втором Константинопольском Соборе. Таким образом, доктрина о предсуществовании души и ее последовательных возвращениях на Землю, стала "ересью" среди официального христианства лишь в шестом веке по Р. Хр.; до этого времени она была терпима и принята теми церковниками, которые были особенно близки к гностикам"¹²¹³.

К сожалению, теософские издания не отличаются наличием элементарного справочно-библиографического аппарата. Поэтому приводимые ими цитаты, переводы, ссылки проверить зачастую просто невозможно. Как вольны они в своих переводах, мы уже видели на примере "авторизованных переводов" Нового Завета Блаватской.

И при разговоре об Оригене нас с самого начала ждет весьма вольное обращение с фактами. Рериховцы, демонстрируя полное отсутствие исторического такта, представляют Оригена в качестве писателя, "ближайшего по времени к апостолам"¹²¹⁴. Творчество Оригена отделяют от апостольского века двести лет – срок немалый для исторической религии. И такие мелкие подтасовки характерны не только для мелких адептов. Сама madame Блаватская позволяет себе фразы типа "Ориген, живший во втором веке христианской Эры, среди других упоминает..."¹²¹⁵. Ориген родился в 185 г. Скончался в 253 (или 254) году. Так что это все-таки писатель третьего века. Хотя у Блаватской, конечно, могут быть "эзотерические" сведения о том, что Ориген написал свои книги до пятнадцатилетнего возраста...

Я никак не могу сказать, что мне знакомы или понятны все сохранившиеся тексты Оригена. Я готов признать, что феномен Оригена чрезвычайно сложен. Тем не менее, я полагаю, что знаю об Оригене больше, чем Елена Блаватская или Елена Рерих.

Последняя из всего Оригена всегда цитирует лишь один и тот же отрывок: "Итак, Бога нельзя считать каким-либо телом или пребывающим в теле, но Он есть простая Духовная Природа, не допускающая в себе никакой сложности. Он есть ум и в то же время Источник, от которого получает начало всякая разумная природа и ум. Бога, который служит началом всего, не должно считать сложным, иначе окажется, что элементы, из которых слагается все то, что называется сложным, существовали раньше самого начала". Е. Рерих комментирует: "Вот истинно философское мышление. Близкое и, я сказала бы, тождественное всем древним философиям! Истинно, если бы наши отцы церкви последовали примеру западного христианства и принялись бы за изучение трудов Великого Оригена, этого истинного Светоча Христианства, много света пролилось бы на символы и таинства христианства, и догмы церковные отпали бы, как оковы и скопы железные"¹²¹⁶.

Я согласен с Е. Рерих в том, что эта мысль Оригена есть пример "истинно философского мышления".

Но, во-первых, это рассуждение Оригена принималось всеми Отцами Церкви и аналогичные мысли входят в состав любого учебника по богословию¹²¹⁷. Так что приемы рериховской полемики весьма своеобразны: берется сугубо церковное суждение, принимаемое всею Церковью во все века, и с указанием на него заявляется: "вот, если бы Церковь думала так, она перестала бы быть невежественной!".

Во-вторых, эта оригенова мысль о том, что Бог не есть тело, плохо согласуется с уверением Махатм, будто их Божество есть Материя. Чтобы вполне понять это рассуждение Оригена, надо вспомнить аналогичную мысль его учителя – Климента Александрийского: "Бога нет ни в облаке, ни в другом каком месте. Он вне пространства, не подлежит ограничениям времени, не объемлется свойствами вещей. Ни частичкой своего существа не содержится Он ни в чем материальном, ни обнимает оного через ограничение материи или через деление Себя. "Какой храм вы можете построить для Меня", – говорит Господь (Ис. 56,1). Но и в образе вселенной Он не храм построил Себе, потому что Он безграничен" (Строматы. II,2). Если Бог Климента и Оригена "ни частичкой не содержится ни в чем материальном", а теософы "верят только в Материю", значит Бог Оригена не есть божество Е. Рерих.

В-третьих, именно благодаря этому рассуждению Оригена можно понять, почему он не стал гностиком (и почему, соответственно, его нельзя считать попутчиком современных оккультистов). С точки зрения Оригена, в круговращении миров, в реинкарнациях участвуют только тварные души. Бог Оригена не вовлечен в мировой процесс круговращений. Он остается строго трансцендентен. По Оригену, именно тварный, небожественный мир трагически странствует из эона в эон. Но это странствие мира не имеет никакого отношения к "внутренней биографии" Божества. Напротив, для гностиков и теософов Божество радикально, едва ли не всецело вовлечено в мировой процесс. Перевоплощается и множится именно Единая Энергия. Для гностиков и теософов все, что проявляет себя в мире, подчиняется законам мировых циклов и движений. Но, по воззрению Оригена, Бог может проявлять Себя в мире и оставаться Самим Собой, не умаляться, не пленяться миром. Для гностиков и теософов любое желание, возникающее в Божестве, раскалывает Его и изводит из "плеромы" в "кеному" (пустоту) или в мир кармической несвободы. У Оригена действие Бога в мире и даже Боговоплощение абсолютно свободны.

И в самом деле – почему Бог должен Сам меняться, входя в изменчивый мир? Этот постулат гностиков и оккультистов никак не может быть обоснован. Как относительное может умалить Абсолютное? Что это за Абсолют, который насилуется относительным? Что это за Трансценденция, которая не может защищить Себя от искажающего влияния небытия или относительного бытия? Бог есть абсолютное Единство в Себе, и это абсолютное Единство нельзя разрушить никакими привходящими, "относительными" моментами. Воплощение Божества совсем не означает сложение Им с Себя божественности и принятие в Себя всех несовершенств материи. Поэтому и о Боговоплощении Сына Божия христиане говорят, что Он взял на себя все человеческое – кроме греха.

Именно возвышенность Оригенова учения о Боге не позволяет ему стать гностиком. Гностики и теософы слишком заниженно, слишком антропоморфно понимают Божественное. Ориген же мыслит о Боге достойно. И потому остается христианином, несмотря на все свои парагностические суждения.

Однако, и это с сожалением надо добавить в качестве четвертого комментария к приведенной Е. Рерих цитате из Оригена, александрийский мыслитель сам не всегда был на высоте этой своей мысли. Но об этом чуть ниже.

Миссионерская эзотерика

По уверению Е. Рерих, "После Оригена ложная вера христианства начала расти"¹²¹⁸. Надо полагать, что до Оригена и у Оригена христианство было вполне оккультным и гностическим, а вот после него вдруг стало православным. Но если быть более уважительным к историческим реалиям, чем это принято у теософов, то не так уж сложно заметить, что даже из Оригена трудно сделать оккультиста.

У Оригена действительно есть ряд идей, которые не приемлются христианством. Но при обсуждении этих идей надо для начала выяснить – каково их происхождение. Действительно ли потаенная церковная традиция вдруг выразилась через Оригена (и затем почему-то снова замолчала)? Или же Ориген почему-либо предоставил возможность языческой философии заговорить внутри церковной ограды? В конце концов – как сам Ориген оценивал свои реинкарнационные суждения?

То, что теософам кажется "эзотеричным" в беседах Оригена, на самом деле предельно "экзотерично". Проповедник зачастую даже против своей воли подлаживается под настроение и вкусы своей аудитории. Сегодня, например, модна идея свободы и прав человека – и потому нередко церковные катехизаторы (если они обращаются к интеллигенции) всячески подчеркивают, что идея свободы укоренена в Евангелии. Но во времена, когда люди искали не внешней "независимости", а истины, когда общество прислушивалось к монахам, церковная литература, напротив, подчеркивала идею послушания – и находила ее в том же Евангелии.

Так и Климент, и Ориген, когда кругом было море гностиков, должны были не сказать, что гносиса у христиан нет, но, что, напротив, только у них-то он и есть.

Хотите "тайн"? Эллины ищут мудрости и секретов? Что ж, эллины как дети. А с детьми надо говорить по-детски. Заходите, у нас есть немножко отборного гнозиса лично для Вас и Вашей супруги. Слушайте: Давным-давно "Петр, Иаков и Иоанн, хотя и были особо Спасителем почтены, однако после Вознесения Спасителя не оспаривали друг у друга эту честь, но избрали епископом Иерусалима Иакова Праведного... Иакову Праведному, Иоанну и Петру Господь после Воскресения передал знание, они же передали его остальным апостолам, остальные же апостолы семидесяти, одним из которых был Варнава" (Св. Климент Александрийский. Очерки. 6,7)¹²¹⁹. А когда заинтригованные слушатели возьмут в руки Послание этого самого Варнавы – они увидят там проповедь Христа Распятого. Но не найдут там на грамма "гностицизма"...

Ориген, как и Климент, просто не отказывается порассуждать со своими вполне еще языческими слушателями на темы, которые для них привычно-интересны, и на жаргоне, им знакомом. Ему кажется, что проблемы космологии, почти не затронутые Библией, можно решать вполне свободно. Если же воспитанные на античной литературе слушатели привыкли к некоторой космологии, которая прямо не отвергается в Писании – зачем же ставить между Христом и людьми еще один барьер? Не лучше ли уверить их, что о мире Писание и эллинская философия мыслят вполне сходно?

Ориген занялся изучением греческой философии не по собственному влечению, а для того, чтобы найти общий язык со своими образованными слушателями. Защищая христианство, он ищет общее между библейской мудростью и общепризнанной эллинской философией. Как мог, он отцеживал в ней то, что согласно с Евангелием, от того, что ему противоречит, а также и от того, что просто говорит о другом и потому для христианина в некоторой степени безразлично.

Да, Ориген любит укутаться в туман таинственности (это модная одежда в философских кругах III столетия). Но иногда удается заглянуть под его "эзотерический" покров и рассмотреть, что же именно он считал глубинами христианства, не всегда доступными "толпе". И тогда обнаруживается, что под глубинами знания Ориген подразумевает никакой не оккультизм, а вполне нормальное отрефлектированное православное богословие. Вот пример противопоставления простонародной веры и христианского знания у Оригена:

Простолюдины, – замечает он, – иногда действительно думают, что Бог слышит тех, которые громче всего просят о помощи. Будучи не в состоянии устоять перед их воплями, Бог посылает им свою благодать. "Напротив, по нашему учению, люди, которые сурово осуждают себя за свои грехи, считают себя как бы потерянными из-за грехов, а потому плачут и стонут и представляют достаточные доказательства действительного и настоящего обращения – таких людей Бог принимает ввиду их покаянного сокрушения о том, что они до своего обращения проводили порочную жизнь" (Против Цельса. III,71). Итак, не внешняя молитва, не настойчивость словесных просьб врачуют человеческую душу, а покаянное изменение глубины своего сердца. Так ведь церковные предания из века в век распространяют свидетельства о том, чем кончается неискренняя исповедь. Когда священник говорит "прощаю и разрешаю", открывается присутствие Христа, изрекающего: "А Я не разрешаю"...

А если бы Ориген был оккультистом, он не замедлил бы в этом случае повторить какую-нибудь антихристианскую пошлость вроде заверений Клизовского в том, что Закон Кармы нельзя умолить...

Но Ориген не оккультист и не гностик. Он церковный писатель. В многообразии эллинских философских идей Оригену не удалось провести безупречное разделение. Некоторые из тех мыслей, что казались ему непротиворечащими христианству, при ближайшем рассмотрении оказались все-таки чужими.

Каждый человек опыт своего воспитания, жизни в миру, образования проносит с собою в Церковь и в богословие. Ориген всего лишь слишком поспешно переодел в христианские одежды привычные сюжеты платонической мысли, как раз не выразив тем самым церковного Предания, а исказив его. Ориген пытается "Тимей" Платона совместить с христианством, но разве это довод в пользу того, что в самом дооригеновском христианстве были идеи метампсихоза?

А если признано, что система Оригена складывается из двух источников – христианского и языческо-философского, – на каком же основании надо утверждать, что именно языческую идею переселения душ Ориген заимствовал из христианства? То, что в церковном учении третьего века не было никаких оккультных идей, признает ненароком сама Е. Блаватская. Она пишет, что Климент Александрийский (учитель Оригена) обратился в христианство, "зная, что догма его новой религии" потребует от него "отступничества от нео-платоников"¹²²⁰.

Неоплатоник Порфирий сказал об Оригене гораздо больше правды, чем теософы: "Ориген жизнью своей живет по-христиански, по воззрениям же своим на соделанное и Божественное эллинствует"¹²²¹. По схожему выводу Владимира Соловьева, для Оригена характерно сочетание самого решительного желания принять новое христианское откровение с внутренней неспособностью понять его особую, специфическую сущность¹²²².

Платонизм Оригена – это не более чем философский "обряд": он об-ряжает христианство в привычные светско-философские одежды, чтобы легче было пройти в Академию к язычникам, гордым своей ученостью. "Эзотерика" теософов под покровом христианских слов и символов скрывает язычество. "Эзотерика" Оригена ровно противоположная – под флером языческих штампов он говорит о Евангелии.

Логика ереси

Философская система Оригена начала строиться с решения чисто богословской задачи: ему надо доказать, что Сын Божий, Логос есть истинный Бог, а не просто "планетарный Логос" или бог одного из миров, одного их эонов. Гностики готовы были признать Христа Господом данного мира. Но мысль о том, что Абсолютный Источник всякого бытия, Тот, из Кого началось все, может придти к людям и может пожертвовать Собой нас ради человек и нашего ради спасения, казалась им абсурдной.

Ориген встает на защиту апостольского благовестия: во Христе открылся "Тот, из Которого все и к Которому все". Сын всегда с Отцом, а не только в нашем эоне. Этот евангельский тезис Ориген желает защитить философски.

Но церковная мысль времен Оригена еще не научилась ставить вопрос о том, каковы вечные отношения в Троице. Еще слишком велика была привычка видеть в Лицах Божества лишь различные проявления, функции Единого Бога. Поэтому Логос мыслился не столько как вечная Мысль и Любовь Отца, сколько как инструмент, с помощью которого Отец творит мир¹²²³. Христианская мысль была занята не столько уяснением тайны внутритроичных отношений, сколько выяснением того, какое отношение Логос имеет к небожественному миру. И было уже прочно усвоено, что "все чрез Него начало быть, и без Него ничего не начало быть, что начало быть" (Ин. 1,3) – через Слово, которое было в начале.

Мир не мог возникнуть без Логоса. Логос нужен для создания мира. Вот два тезиса, из которых исходит мысль Оригена. И к ним полемическая необходимость добавляет третий: Сын совечен Отцу. Но как можно доказать совечность Логоса Богу, если Логос – лишь инструмент для создания нашего мира? Отец вечен, а наш мир – нет. Мог ли Отец родить Сына без нужды в миротворении? Ответ Оригена явно поспешен: из верного тезиса о том, что Логос необходим для творения мира, он заключает, что только для этого Он и необходим Отцу.

Ошибка Оригена в том, что его суждение противоречит евангельскому возвещению о том, что Бог есть Любовь. Любовь же не может видеть в том, кого любит, лишь инструмент. Родители не рождают детей лишь как средство для получения пособия или в качестве средства для обеспечения спокойной старости. Мы не знаем тайны Божией Любви. Но полагать, будто Личность Отца дала Свою божественную природу еще двум Личностям – Сыну и Духу – лишь из чисто инженерных соображений (чтобы было, кого посылать в мир) – значит недостойно думать о Боге и о любви.

Из ложной посылки Ориген приходит к верному выводу: Сын совечен с Отцом. Так подтверждается логический закон, гласящий, что "из лжи следует все что угодно" (то есть из ложных посылок может быть получен не только ложный, но и верный результат). Но кроме истинного богословского вывода Ориген из своих посылок получает попутно еще и ряд вполне недоброкачественных заключений.

Первое из них получается так: если Логос нужен лишь для творения мира, а Логос совечен Отцу – значит, у Отца всегда была необходимость в миротворении. Если Логос был всегда – значит, Бог всегда был Творцом. А если Бог всегда был Творцом – значит, прежде создания нашего мира тот же Логос создавал иные миры.

Так Ориген, вопреки даже своим собственным словам о непостижимости Божественной природы, все же решился указать определенный, позитивный признак Божественной Сущности. По его мнению Бог есть Творец по сути Своей.

Для более последовательного философского мышления открывается, что у Бога все же нет и не может быть необходимой связи с миром. Бог не обязан творить относительный мир. Он ничем не понуждается к акту творчества. Нет такой необходимости, которая тяготела бы над Абсолютом и диктовала бы ему те или иные действия. Поэтому для cв. Василия один из смыслов библейского повествования о том, что небо и землю Бог сотворил "в начале", состоит в указании на то, что лишь в незначительной степени Бог есть Творец, лишь не-существенным (для Него) образом: "в показание, что сотворенное есть самая малая часть Зиждителева могущества"¹²²⁴. Бог остался бы Богом, если бы не стал Творцом. Так мыслит христианская философия.

И все же запомним, что эта неосторожная мысль, устанавливающая необходимую связь Бога с миром и тем самым через причинно-следственные отношения сцепляющая Абсолют с относительным миром, рождается у Оригена не под влиянием гностиков, но в полемике с ними.

Итак, Ориген предположил, что Бог обязан творить. И через эту небольшую философскую оплошность в систему Оригена проникли все те ереси, которые и опорочили его имя в церковной памяти. Если Бог не может не творить – значит, Он творит всегда. Наш же мир, согласно библейскому утверждению, явно имеет свое начало и свой конец. Но прежде, чем создать наш мир, Бог все равно должен был быть Творцом. И, значит, до создания нашей вселенной, Он создавал иные миры, а после конца нашей вселенной Он должен будет вновь и вновь творить новые мироздания.

Но если есть много следующих друг за другом миров – логично предположить, что в историю каждого из них Бог вселяет одних и тех же персонажей. Зачем создавать новые души, если прежние еще не вполне исполнили свой долг? Так вполне логично появляется идея реинкарнаций.

И здесь надо отметить, что появление идеи реинкарнации у Оригена не есть следствие гностического влияния. Эта идея появляется у Оригена не из глубин апостольского предания – и, однако, нельзя считать, будто он просто неосторожно взял ее у гностиков. Как ни странно, гностическая идея реинкарнации появляется у Оригена в результате борьбы с гностической же идеей о небожественности Логоса и как орудие антигностической борьбы.

Среди гностиков была весьма распространена идея о том, что Бог Ветхого Завета, Бог-Творец материального мира есть начало зла и несправедливости (см. выше мадам Блаватскую). Перед христианином Оригеном, соответственно, стояла задача теодицеи. Надо было оправдать в глазах оккультирующих интеллигентов благость Творца и тем самым отстоять духовный авторитет всей Библии. "Скажем кое-что и о тех, которые утверждают, что духовные существа различны по природе – дабы и нам не впасть в нелепые и нечестивые басни этих людей, выдумывающих, как между небесными существами, так и между человеческими душами различные духовные природы ("шесть рас" теософов – А. К. ), созданные будто бы разными творцами... Причина различия и разнообразия во всех тварях заключается не в несправедливости Распорядителя, но в более или менее ревностных или ленивых движениях самих тварей" (О началах. I,8,2). Бог создал все духи равными, а затем от их выбора зависела разница их путей. Они стали разными еще в прежнем мире, и потому в наш мир души приходят также различными.

Нет никаких оснований полагать, что в этом рассуждении Оригена сказалась собственно христианская традиция. Учитель Оригена Климент Александрийский утверждал изначальное неравенство, исходную непохожесть Божиих творений: "Проистекши все из одной и той же мысли, существа сотворенные однако же были неодинаковы по почетности, а именно ранее происшедшие были ниже позднейших" (Строматы VI,16). Следовательно, Ориген говорил не от лица традиции даже своей школы.

Эту мысль Оригена нельзя признать удачной. Но и обряжать Оригена гностиком и оккультистом все же не стоит. Этим рассуждением Ориген не христиан склоняет к гностицизму, но пробует защитить христианство от гностицизма.

Ориген против переселения душ

Даже говоря о реинкарнации, Ориген мыслил ее не так, как теософы. Если говорить вполне точно, то у Оригена нет идеи "переселения душ". Ориген различает переселение души и воплощение (На Ин. 6,14). Душа не странствует из тела в тело. Созданная однажды, она затем единожды воплощается в каждом из эонов: один раз в каждом из последующих миров, вновь и вновь создаваемых Логосом (у теософов, напомню, новое воплощение может следовать немедленно за смертью предыдущего тела). Ориген не проповедует возможность возвращения на землю в новом теле. Да, каждая душа воплощается неоднократно – но в разных мирах¹²²⁵. В одном мире каждая душа может воплотиться лишь однажды.

Поэтому в текстах Оригена нередко встречаются довольно резкие отмежевания от идеи переселения душ: "Мы подаем врачебную помощь и людям, вовлеченным в неразумное учение о душепереселении теми врачами, которые допускают переходы разумной природы или в совершенно неразумную сущность, или в сущность, лишенную способности воображения" (Против Цельса. III,75)¹²²⁶.

Поэтому Ориген отвергает идею, будто Иоанн Креститель мог быть реинкарнацией Илии¹²²⁷.

Поэтому Ориген прямо отрицает кармическую идею о том, что наказанием за грехи может быть переселение в иное тело ("взыскание грехов будет не через перевоплощение – ouk ev metensomatosei")¹²²⁸.

Поэтому Ориген никогда не отрицает телесное воскрешение мертвых в конце настоящего века: "Церковное предание также учит, что наступит время воскресения мертвых, когда это тело, сеемое теперь в тлении, восстанет в нетлении" (О началах. Введение к I книге, 5).

Многомирие оккультистов нанизывает миры на пространственную ось (миры существуют один над другим). Напротив, мысль Оригена, насколько можно судить, располагает миры по временной оси: они не сосуществуют, но следуют один за другим¹²²⁹. И только одно в мысли Оригена оказывается нелогичным: учение об апокатастасисе, то есть о всеобщем спасении людей "в конце веков". Ведь если однажды настанет момент, когда все души вернутся к Богу – то будет крайне несправедливым посылать их в новый мир, который Бог по необходимости должен будет создать...

Тут уж Ориген-христианин вступает в противоречие с Оригеном-философом. Философская логика, исходя из посылки необходимости творения, требует признать бесконечность цепи миров. Верность Евангелию любви побуждает признать, что однажды "отрет Бог всякую слезу с очей" (Откр. 7,17)¹²³⁰. В конце концов Ориген предпочитает оставить в стороне свою метафизику и возвестить конец истории в Любви. И все же столкновение богословия и метафизики не прошло бесследно и для оригенова богословия. И после Оригена появлялись церковные проповедники, которые говорили о том, что Бог спасет всех (например, преп. Исаак Сирин). Но их надежда питалась не предположениями о судьбах космоса, а верой в Бога Любви. Они исходили из того, "что Бог бесконечно милостив, и Его милость превыше наказания, и потому страдания грешников после смерти не могут быть бесконечными"¹²³¹. И эти люди не отлучались от Церкви. Может быть и слишком решительные, их суждения все же исходили из веры в могущество и человеколюбие Бога. У Оригена же идея реинкарнации превращает апокатастасис в итог собственно человеческого усилия: если из раза в раз жить все лучше и праведней, то в конце концов придешь ко Спасению.

Послания ап. Павла говорят, что "закон", то есть собственно человеческое усилие к праведности, "ничего не довел до совершенства" (Евр. 7,19). Апокатастасис Оригена, строящийся на идее реинкарнации, возвещает нечто совсем иное: "я сам дойду"¹²³². А вслед за этим в сознание проникает подленькая мысль: "борьбу за лучшее будущее я, пожалуй, начну со следующей жизни". И эта мысль имеет столь разрушительные последствия, что Церковь даже имя мученика Оригена решила предать анафеме, лишь бы не приучать к теплохладности тысячи людей.

Сам Ориген не испытал на своей душе расслабляющего эффекта своей идеи. Но в его позднейших учениках она начала распускаться. На Оригене оправдались слова Габриэля Марселя: Ошибка теолога может погубить души тысяч людей...

И в позднейшие столетия по таким адептам уже судили и об учителе. И только в одном случае можно было с более внимательным, чем обычно, взглядом обратиться к идее всеобщего спасения. – Если отчаяние покорило себе душу. Если из ощущения своих грехов и сердечной пустоты родился помысл о самоубийстве или о переходе на сторону сатаны¹²³³.

Не из церковного предания, но из языческой философии Ориген неосторожно пронес в свою апологию христианства нехристианскую идею реинкарнации.

Высказывая ее, он не выдал "эзотерическую тайну" христианства. Напротив, публично, экзотерически вывесив ее на вратах церковной школы, он хотел привлечь язычников знакомой им философской идеей.

Здесь не было "углубления христианства" платонизмом. Ориген хотел ввести христианство в школу. И иногда сам начинал думать слишком по-школьному. Как заметил Владимир Лосский, "Когда Ориген говорит нам об интеллектуальном труде тех, кто исследует причины вещей, о том труде, который будет продолжен святыми после их смерти в земном раю, который он называет "местом учености", "аудиторией или школой для душ", то этот рай школяра и преподавателя невольно вызывает улыбку"¹²³⁴.

Да, у Оригена была идея реинкарнации.

Но прежде всего надо обратить внимание на то, что сам Ориген отличал апостольское Предание от своих довольно произвольных толкований его и не выдавал свои парагностические догадки за общецерковное убеждение. В своих рассуждениях о том, можно ли считать Иоанна воплощением Илии, Ориген чередует аргументы сторонников и противников реинкарнации. При этом первые именуются весьма неопределенно – "говорят", "те, которые". Аргументы же против реинкарнации высказываются от лица "члена Церкви" ("Другой, член Церкви (ekklesiastikos), отвергая как ложную (psevde logon) доктрину реинкарнации и не допуская, что душа Иоанна когда-либо была Илией..." – Толк. на Ин. VI, 11, 66). Судя по тем комментариям, которыми Ориген сопровождает аргументы реинкарнационистов, он явно разделяет церковную позицию.

Итак, Ориген в своих зрелых работах явно свидетельствует о том, что Церковью идея реинкарнации не разделялась.

Когда же Ориген сам в достаточно ранней работе "О началах" высказывался о возможности реинкарнации, он акцентировал, что это именно предположение, а не голос церковного предания. Иероним так передает интонацию оригеновых предположений – "чтобы не быть обвиненным в учении Пифагора, который доказывает метампсихос, – после столь гнусного учения, которым ранил душу читателя, он говорит: это, по нашему мнению, не догматы, а только изыскания и догадки, и изыскано нами с тою целью, чтобы кому-нибудь не показалось, что все это совершенно не затронуто нами"¹²³⁵. Итак, по мысли Иеронима, Ориген затрагивает тему реинкарнации в миссионерских целях: чтобы язычникам не показалось, что христиане не способны к рассмотрению тех вопросов, что более всего волновали интеллектуальные круги тогдашней Александрии.

Что же касается церковного предания – о нем Ориген писал так: "Мы должны хранить церковное учение, преданное от апостолов чрез порядок преемства... О других же предметах апостолы только сказали, что они есть, но – как или почему? умолчали" (О началах. 1, 1, 3-4). Прежде всего заметим, что слова Оригена о "порядке апостольского преемства" – не просто повторение общего места церковного богословия. Линия преемства действительно весьма четко прослеживается от апостолов до Оригена. Как известно, Ориген был учеником Климента Александрийского. О последнем же св. патриарх Фотий, один из образованнейших византийцев, сообщает, будто "говорят, что Климент был учеником Пантена и что Пантен был учеником тех, кто видел апостолов и даже, что он сам видел некоторых апостолов лично"¹²³⁶. Сам Климент среди наставников своего учителя называет Петра, Иакова, Иоанна и Павла (Строматы. I, 11,3).

Итак, по тем вопросам христианского понимания мира, Бога и человека, которые были ясно проповеданы апостолами, у Оригена была возможность учиться у прямых наследников апостолов, которые, по слову Климента, "хранили святое учение, в точности переданное им". У Оригена просто не было необходимости обращаться к новоявленным гностическим лидерам для уяснения Евангелия. Говоря же о предсуществовании душ, Ориген прямо указывает источник своего убеждения: "в этом случае я говорю, следуя Пифагору, Платону и Эмпедоклу"¹²³⁷.

Тем не менее Ориген говорит, что о чем-то апостолы "умолчали". Так что – действительно есть "тайная доктрина христианства"? Почему о чем-то умолчали апостолы?

Сам Ориген отвечает на это очень просто и неэзотерично: "Конечно, с тою целью, чтобы могли иметь упражнения и показать свой ум наиболее ревностные преемники их" (О началах. 1, 1, 3-4). Это различение собственно церковного Предания и частных богословских упражнений прочно вошло в богословие. Например, св. Василий Великий при пояснении первой главы Бытия пишет, что Библия не говорит об изменениях стихий – "чтобы приучить наш ум к самодеятельности"¹²³⁸. И св. Григорий Нисский так говорит о своем поиске: "Что касается нас, ищущих истину путем догадок и образов, то мы излагаем то, что пришло нам на ум, ничего не утверждая безусловно, как бы упражняясь"¹²³⁹.

При этом Ориген весьма резко отличал христианское учение от оккультных откровений. Поясняя слова апостола о том, что христианам открыта "премудрость не князей века сего, которую никто из князей века сего не уразумел" (1 Кор. 2,6-8), Ориген говорит: "Я считаю необходимым сказать, что такое мудрость мира сего и что такое премудрость князей мира сего". К первому относятся риторика, грамматика, геометрия, музыка, медицина. "Под премудростию же князей мира сего мы разумеем, например, египетскую так называемую тайную и сокровенную философию, астрологию халдеев и индийцев, обещающих высшее знание, а также многоразличные и разнообразные мнения греков о Божестве. Когда эти духовные силы увидели Господа и Спасителя, обещающего и проповедующего, что Он пришел в этот мир разрушить все догматы, ложно носившие имя знания ("гнозиса" – А.К.), то, не зная, кто скрывался в Нем, они тотчас начали строить ему козни: "предсташа царие земстии и князи собрашася вкупе на Господа и на Христа Его" (Пс. 2,2). Понимая эти замыслы их против Сына Божия, апостол говорит: премудрость глаголем не князей века сего"¹²⁴⁰.

Евсевий в своей "Апологии Оригена" постоянно использовал тот аргумент, что Ориген никогда не высказывал оспариваемые тезисы как учение Церкви, излагая их лишь в качестве своего предположения¹²⁴¹. Именно потому, что Ориген резко противостоял оккультистам и гностикам, а свои идеи, ставящие его самого на границу "лжеименного гнозиса", высказывал как свои частные мнения, но не как веру апостолов и всей Церкви, при жизни Ориген никогда официально не обвинялся в ереси и в проповеди "переселения душ". Такое осуждение было бы неизбежно, если бы он излагал это учение не в виде собственных гипотез, а как общецерковное учение.

Но Собор, лишивший его сана, ни в чем не упрекнул его вероучение.

Ориген и церковные власти

Елена Рерих, как мы помним, утверждала, что Ориген был гоним своими "невежественными коллегами"¹²⁴². В интерпретации теософов это означает, что именно философия Оригена, признававшая реинкарнацию, была гонима церковниками. Даже если согласиться с этим тезисом, он будет работать против теософов. Ведь если духовенство III века преследовало проповедника реинкарнации – значит, задолго до Пятого Собора идея переселения душ отвергалась христианами. Впрочем, я готов помочь теософам найти выход из этой неприятной для них ситуации. На самом деле Ориген навлек на себя гнев своего епископа совсем не своими проповедями.

Первый конфликт Оригена и его епископа в Александрии произошел в 215 г. и был связан с пребыванием Оригена в Палестине. Местные епископы предложили Оригену вести беседы не в школе, а прямо в храме. Александрийский епископ Димитрий в специальном письме, отправленном им на Восток, назвал это поведение Оригена "дерзким" и потребовал возвращения проповедника домой. Этот инцидент произошел из различия церковных традиций Палестины и Египта. В Палестине, очевидно, христиане восприняли иудейскую традицию, согласно которой любой совершеннолетний иудей (как член "народа священников") имел право проповедовать в синаноге¹²⁴³. Египетская традиция была гораздо более иерархична как в пору своей языческой древности, так и в христианскую эпоху (в египетской Церкви даже другие епископы не считались равночестными с Александрийским папой). Палестинские епископы действовали в соответствии со своей традицией, александрийский – со своей. Ориген же вполне разумно ("в чужой монастырь со своим уставом не лезут") проявил послушание тому епископу, на территории которого он находился в тот момент. В этом инциденте стоит обратить внимание на то, что раздражение египетского епископа вызвало не содержание проповедей Оригена, а форма (точнее – место) их проведения¹²⁴⁴.

Ориген вернулся в Александрию и еще 10 лет спокойно занимался преподавательской и богословской работой.

Но в 230 году разразился новый конфликт. И вновь – на том же месте и с участием тех же самых лиц. Димитрий дал Оригену некое поручение, с которым тот должен был съездить в Афины. По возвращении он вновь остановился у своих друзей – палестинских епископов. И те его рукоположили в священнический сан (вероятно, для того, чтобы его проповеди в храмах не вызывали более критики на родине Оригена). Но услуга оказалась "медвежьей". Избавив Оригена от одного обвинения, его подставили под гораздо более серьезное...

Когда о происшедшем стало известно в Египте, Димитрий созвал Собор, и решением Собора Ориген был лишен этого сана.

Александрийскими Соборами 230-231 г.г. Ориген был наказан не за свои проповеди, а за неканонические поступки. Один из них состоял в том, что, будучи руководителем церковной школы в Александрии, он принял священство в другой епархии (в Палестине) без ведома александрийского епископа, что и сегодня не допускается церковными правилами и практикой.

Но это нарушение церковных канонов не было бы столь решительно поставлено в вину Оригену, если бы ему не предшествовало еще одно нарушение норм церковной жизни.

Как пишет защитник Оригена Евсевий, епископ Димитрий, "не зная, в чем бы его обвинить, придрался к его давнему детскому проступку " (Церковная история. 6,8). Прежде, чем сказать, в чем именно состоял этот юношеский грех Оригена, вновь обратим внимание на то, что из этого свидетельства Евсевия следует, что никаких вероучительных обвинений против Оригена выдвигаемо не было (на это особое внимание обращает ученик Оригена блаж. Иероним в своем 33 Письме).

Грех же, воспомянутый Оригену, состоял в том, что в 18 лет он сам оскопил себя. Обычно столь склонный к аллегорическому толкованию Евангелия, он слишком буквально понял слова Христа о "скопцах ради Царствия Божия"... В "Апологии Оригена", написанной Евсевием, осуждение Оригена александрийским собором 231 г. описывается так: "Итак, Димитрий весьма тяжко обвинял и Оригена за то, что он еще в юношестве совершил преступление, оскопив себя; этим самым Димитрий склонил весь собор к единодушному решению, чтобы он осудил Оригена и лишил бы его священства, причем под этим определением подписались даже и те, которые раньше голосовали за Оригена"¹²⁴⁵.

Единомыслие Собора вызвано было тем, что, согласно древнейшему сборнику канонического права, т. н. "Апостольским правилам", – "Сам себя оскопивший да не будет принят в клир. Самоубийца бо есть и враг Божия создания" (Апост. прав. 22). Как позднее скажет св. Василий Великий – в скопчестве нет никакого подвига, потому что евнухов "целомудренными сделало железо"¹²⁴⁶. В Палестине, возможно, не знали об этом поступке Оригена – и потому посвятили его в священники. Но в Александрии сей инцидент был слишком памятен...

Теософы охотно вспоминают внешнюю фабулу этого конфликта. Но они совсем не охочи до воспоминаний о том, каковы же были мотивы для такого соборного решения – ведь тот поступок, из-за которого Ориген был лишен священнического сана, вряд ли даже теософам покажется заслуживающим оправдания.

Об изгнании же Оригена из Александрии можно говорить только с необходимым уточнением: Оригена никто не выпроваживал из города. Задолго до собора Ориген был направлен с церковной миссией в Афины и после ее завершения в Александрию уже не возвращался. Поскольку же Димитрий Александрийский считал его служителем своей епархии, узнав о происшедшем, он и созвал собор, воспретивший Оригену участие в церковной жизни в Александрии – буде он пожелает сюда вернуться. Он не вернулся. Палестинские епископы дали Оригену возможность работать у себя¹²⁴⁷.

Стоит заметить, что лишение сана не есть отлучение от Церкви. В церковном праве запрещено за один проступок наказывать дважды. Лишение сана есть наказание уже само по себе. Ориген же в итоге претерпел два церковных прещения: и лишение сана (в 231 г.), и отлучение от Церкви (в 543 г.). Два церковных действия, направленных против Оригена, оказались возможны только потому, что у них была разная мотивация. Собор 231 года не ставил в вину Оригену его философские взгляды – а именно за них Ориген подвергся посмертному осуждению в шестом веке... Кроме того, к чести александрийского епископа следует сказать, что он не воспользовался случаем для организации действительного преследования Оригена с помощью государственной власти (по римским законам самооскопление каралось смертной казнью)¹²⁴⁸.

Ориген же после лишения священнического сана не ушел в секту, но продолжал пользоваться дружбой палестинских и малоазийских епископов, читая проповеди в храмах и церковных школах.

Димитрий скончался весьма вскоре после своего выступления против Оригена. Новым епископом Александрии был избран оригеновский ученик Иракл (231-246). Это было бы невозможно, если бы частные мнения Оригена рассматривались как угроза православию и имели бы распространение среди его учеников.

Так что говорить о мировоззренческих гонениях на Оригена при его жизни нет серьезных оснований.

Но пропагандистский миф, выстраиваемый Рерихами, строится по своей логике и не выказывает стремления хоть как-то соотноситься с исторической реальностью. Вспоминая об Оригене, Николай Рерих не отказывает себе в удовольствии лишний раз бросить комок грязи в Церковь: "Вместо того, чтобы стать Архиепископом, Ориген оказался узником. Может быть, в одной темнице с преступниками. Собор вменяет ему следующее: "Ориген, чудо своего века, по необычайности своего ума и глубине своего образования был обвинен на двух Александрийских Соборах при жизни и после смерти – на Константинопольском Соборе. Ориген неправильно мыслил о многих Истинах Христианской Церкви, распространяя языческие учения о предсуществовании души; он неправильно отражал Учение Христа, полагая, что определенное число духовных существ, равнодостойных, были созданы, из которых одно устремилось с такой пылающей любовью, что объединилось с Высшим Словом и стало носителем Его на Земле. Придерживаясь верования в воплощение Бога Слова и в творение Мира, Ориген неправильно понимал крестную смерть Христа. Представляя ее как имеющую духовное соответствие в духовном мире, он слишком много уделял воздействиям Сил Природы, которыми одарено наше естество...". С точки зрения современности невозможно понять, как могли эти обвинения довести до темницы! Но враги Оригена прибегли к обычному своему средству – преследованию. Позабыв еще недавнюю Голгофу, они решили, именно во имя великого Мученика Голгофы сделать мученика и из Оригена"¹²⁴⁹.

Николай Константинович говорит неправду. Ни один Собор не говорил таких слов об Оригене (что и понятно – если его учение было осуждено на Константинопольском Соборе, то потом уже ни один Собор вновь к этому вопросу не возвращался, а Константинопольский Собор упоминается в цитате, приводимой Н. Рерихом как событие уже прошлое). Но, фантазируя, Николай Константинович умудряется еще и переврать собственно оригеново учение. Церковью осуждалось учение Оригена, согласно которому души, охладев, отпали от любви Божией и от полноты Бытия. По псевдоцитате Рериха получается, наоборот, что Церковь не приняла идею пламенной любви, соединяющей душу с Богом.

Но главная ложь не в этом. Главное, что арест Оригена язычниками (во время первого гонения на христиан при императоре Декии, 249 г.) преподносится как репрессия Оригена христианами. Вновь и вновь напомню очевидное обстоятельство, которого не мог не знать Николай Рерих: в третьем веке христианская Церковь сама гонима. У нее нет ни малейших возможностей для физического преследования своих оппонентов¹²⁵⁰. Оригена арестовывают даже не в Египте, где у него могли быть недоброжелатели среди духовенства (хотя и здесь стоит вспомнить, что прошло уже почти 20 лет со дня смерти Димитрия и во главе египетской Церкви стоят ученики Оригена), а в Азии, где епископат ценит Оригена и поддерживает его.

В епископате добрая память об Оригене сохранялась еще долго, пока некоторые из чрезмерных его почитателей не стали черпать из его действительно довольно пестрых книг не столько христианские, сколько языческие положения. Еще в IV веке первый церковный историограф епископ Евсевий участвует в написании "Апологии Оригена", а в своей "Церковной истории" он не упоминает ни жизни, ни трудов, ни мученической кончины св. Мефодия Олимпийского именно потому, что тот был оппонентом Оригена (впрочем – тоже много спустя после кончины Оригена).

Стоит также отметить, что Ориген никогда не возносит себя над Церковью. И во всех тех вопросах, которые к его времени были уже ясно определены в церковном вероучении, он принимает веру Церкви. Лишь в "археологии" и в "эсхатологии", в представлении о начале и конце мира он высказывает собственные мнения.

В некоторое извинение Оригену стоит заметить, что эти темы до сих пор относятся к числу наименее разработанных в церковной мысли. При творении мира нас не было. А то, что будет – "не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его" (1 Кор. 2,9). Церковный разум не догматизирует подробности космогонии или археологии, но он может отстранить от себя те представления о судьбах мира, которые не созвучны Евангелию. Мы можем не знать карты океанических течений, но при этом сможем отличить пресную воду от морской. Так и православная Церковь – не расширяя круг позитивных догматов о начале и конце мироздания, она не приняла догадок Оригена.

Но вновь повторю: Ориген говорил о том, о чем Церковь молчала. Да, Ориген сфальшивил. Но он не противоречил ясному голосу Церкви – просто потому, что по этим вопросам этот голос еще не прозвучал. И после того, как Ориген высказал самую странную свою мысль о том, что душа человека может вселиться даже в животное (О началах. 1, 8, 4), он сразу настаивает на ее необязательности: "что касается нас, то это – не догматы; сказано же ради рассуждения, и нами отвергается: сказано это только затем, чтобы кому-нибудь не показалось, что возбужденный вопрос не подвергнут обсуждению" (так это место приводится в памфиловой "Апологии Оригена")¹²⁵¹.

Ориген не был сознательным церковным диссидентом. "Не ищете у меня того, что находите у своего епископа Александра. Я сознаюсь, что всех нас превосходит он благодатным даром кротости" (На Царств. 1,1). Уже после конфликта¹²⁵² с александрийским епископом, Ориген дает такой отзыв о церковном епископате: "Если сравнишь предстоятелей церкви Божией с предстоятелями по каждому отдельному городу, то можешь найти среди предстоятелей Церкви таких, которые вполне должны руководить градом Божиим, где бы такой ни оказался во вселенной; между тем как мирские правители повсюду в своем поведении не представляют ничего такого, что давало бы им право на преимущество, которым они только наружно отличаются от прочих граждан. Если точно также сравнишь предстоятеля церкви в каждом городе с правителем этого города, то ты найдешь, что даже такие предстоятели и властители церкви Божией, которые сравнительно не отличаются совершенствами и уступают своим ревностным сослуживцам в исполнении своих обязанностей – даже и эти по успехам в добродетелях в общем превосходят тех, которые отличаются в городах своими достоинствами, как правители и начальники" (Против Цельса. III,30). Тут же в качестве примера высокой жизни он приводит Церкви Афин, Коринфа и родной Александрии.

Так что не надо делать из Оригена Якунина III века.

Апокрифы

Повод к тому, чтобы лишний раз убедиться в церковности Оригена, дает его отношение к Писанию и к апокрифам.

Есть один чисто технический критерий, который позволяет отделить церковное христианство от гностических сект. Это – отношение к Ветхому Завету. Признаком православия в течение первых трех веков было именно принятие Ветхого Завета¹²⁵³. Христос канонических Евангелий постоянно сылается на "закон и пророков", он призывает "исследовать Писания". Напротив, Христос апокрифов даже при прямом цитировании ветхозаветных текстов не упоминает источник¹²⁵⁴.

Что же касается Оригена, то он решительно настаивает на Боговдохновенности всей Библии, в том числе ее ветхозаветной части.

Кроме того, Ориген ясно определяет и даже перечисляет список подлинных новозаветных Евангелий, и этот список у него полностью совпадает с церковным: "Вот что из предания узнал я о четырех Евангелиях, единственных бесспорных для всей Церкви Божией, находящейся под небом: первое написано Матфеем, бывшим мытарем, а потом апостолом Христовым, предназначено для евреев и написано по-еврейски; второе, от Марка, написано по наставлениям Петра. Третье Евангелие – от Луки, которое одобряет Павел, написано для язычников. Последнее Евангелие – от Иоанна" (Беседы на Матфея, 1)¹²⁵⁵.

Апокрифы же не вызывают никакого энтузиазма у философствующего александрийца.

Мир апокрифов весьма сложен. Он включал в себя и вполне церковные тексты (например, "Пастырь" Ерма или Послание Варнавы). Их вероучительное достоинство не оспаривалось, и, тем не менее, за ними не признавалась Богодухновенность.

Кроме того, в кругу апокрифов оказались книги, написанные просто явно позже канонических текстов. Самый благочестивый текст не имел возможности попасть в канон, если он не был известен раньше общинам, основанным апостолами. Мне не доводилось встречать ни одного исследователя раннехристианской литературы, который датировал бы время возникновения апокрифов эпохой более ранней, чем время написания канонических книг. И это при том, что у атеистических авторов есть очевидная предвзятость в отношении церковной традиции, видящей в канонических текстах непосредственное творчество апостолов¹²⁵⁶. Между прочим, по этому вопросу у Е. Рерих проявляется вполне трогательное единомыслие с советским "научным атеизмом": "Невозможно допустить, чтобы Евангелия, из которых первое написано чуть ли не через сто лет после ухода Христа, и после того, как они прошли цензуру стольких ревнителей, могли в точности выражать мысль Христа"¹²⁵⁷. А какое обоснование столь позднего происхождения Евангелия? – Понятно, когда атеисты это говорят. Но у них аргумент один: не мог Иисус предсказать конец Иерусалима!¹²⁵⁸ Может, Рерих тоже не верит в возможность предсказывания? Как ни странно, да – "Конечно, никто не может утверждать о всеведении Христа во время его земного прохождения"¹²⁵⁹. Но это уже вопрос веры: Е. Рерих верит в то, что Евангелия записаны поздно и искаженно. Аргументов же кроме "конечно" она не привела.

Но это – отдельная тема. Фактом же является то, что церковные общины при отборе почитаемых книг уже очень рано начали обращать внимание на древность их происхождения, на их известность в предшествовавшие времена.

Кроме того, в число апокрифов попали книги, близкие к церковной традиции, и все же слишком односторонние и слишком подверженные посторонним мистическим влияниям (что сказывалось, прежде всего, в крайнем аскетизме и навязывании идеи безбрачия¹²⁶⁰ , а также в безудержном и показном чудотворстве, зачастую весьма мрачного характера)¹²⁶¹. К этому типу текстов относятся "Деяния Петра" и "Деяния Павла".

Далее, были книги, которые носили явно гностическую окраску и все же не проповедовали ничего явно антихристианского. Таково "Евангелие Фомы", отвергнутое Церковью не столько за то, что в нем говорилось, а за то, о чем в нем умалчивалось (среди многих изречений, приписываемых Христу этим "евангелием", всего однажды нашлось место сказать о любви не только к Истине, но и к людям).

Были также такие апокрифы, в которых народные и гностические фантазии, требовавшие обилия чудес и тайн, пеленали собою фрагменты подлинных воспоминаний о жизни Спасителя и апостолов.

Наконец, были такие тексты, которые возникали далеко за границами Церкви, в оккультно-гностических кругах, и которые просто использовали библейскую терминологию для изложения совершенно небиблейской философии или неевангельской этики¹²⁶². "Это учение, которое отталкивается от материального как от начала, препятствующего единению человека с целым, но видит в самопознании и самосовершенствовании единственный путь к абсолютному, приобретает ясные черты эгоизма. Оно не придает значения отношениям между людьми, оно не допускает не только слов "любите врагов ваших" (Мф. 5,44), но и заповеди "люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего" (Лев. 19,18)... У человека нет обязательств перед другими людьми"¹²⁶³. По мнению исследователя, общей особенностью всех вообще гностических текстов является "отсутствие вкуса к этической деятельности, как таковой"¹²⁶⁴.

Но были и еще более далекие от христианства тексты, в которых вообще трудно было усмотреть точки положительного единения с Библией и христианством. Оккультная антропология и мифологическая космология занимают место собственно духовного поиска, проповедь покаяния и любви совсем исчезает из них. К этому кругу текстов принадлежит и знаменитый гимн "Пистис София", привлекший симпатии Блаватской¹²⁶⁵.

Так вот, у Оригена нет цитат из собственно гностических апокрифов. Ориген использует те апокрифы, которые весьма близки к церковной традиции (например, "Деяния Павла" – см. На Иоанн. 20,12 и О началах. I,2,3). Ориген не приемлет, никак не использует и даже ясно отвергает специфически гностические апокрифы, то есть тот круг текстов, который милее всего сердцу современных оккультистов. И именно при обсуждении вопроса о том, каким свидетельствам надо доверять, а каким "евангелиям" верить не стоит, Ориген вспоминает библейское изречение: "Не передвигай межи давней, которую провели отцы твои" (Притч. 22,28; у Оригена – Послание Африкану, 4). Те книги, которые Церковь включила в свой круг чтения, не стоит "дополнять" подделками¹²⁶⁶.

Наконец, Ориген прямо призывал не доверять "апокрифам". О так называемом "Евангелии Петра", составленном гностиками-маркионитами, он, например, писал: "Мы, братья, принимаем Петра и других апостолов, как Христа, но, люди опытные, мы отвергаем книги, которые ходят под их именем, зная, что учили нас всех не так"¹²⁶⁷.

Вера Оригена и вера Е. Рерих

Кто же он – Ориген? Христианин? Тайный оккультист? Полуязычник? Провокатор?

Император Юстиниан, по чьей инициативе проходили антиоригеновские соборы VI века, утверждал, будто "богоборец Ориген" включал в свои труды православные суждения лишь для "злонамеренного обмана простаков. Воспитанный в языческих баснословиях и желая распространить их, он прикинулся, будто изъясняет божественное Писание, чтобы таким образом, злонамеренно смешивая непотребное свое учение с памятниками божественного Писания, вводить свое языческое и манихейское заблуждение и приманивать тех, которые в точности не выразумели божественное Писание... Одна и единственная забота была у нечестивого Оригена – поддержать эллинское заблуждение и в души слабых посеять плевелы"¹²⁶⁸.

Средневековье вообще не признает за человеком (тем более за богословом) права на простую человеческую ошибку; оно во всем видит сознательную злую волю, вредительский замысел. Это своего рода естественный антигностический синдром (в противовес гностикам, учившим о спасении через "знание", христиане говорили о том, что Царство Божие силой, то есть усилием воли берется). Это искривление "естественное", в смысле почти неизбежное. Но в жертву этой своей болезни средневековые христиане принесли слишком много чужой крови...

Император неправ. Ориген – заблуждающийся христианский мыслитель, а не замаскировавшийся оккультист.

Но очень похожая предвзятость в оценке Оригена присуща людям, в остальном совсем не похожим на древнего византийского императора. – Протестантам. Они готовы осуждать в Оригене даже то, что не вызывало нарекания у Юстиниана. В их глазах рецидивом язычества оказывается все то, что не согласуемо с лютеранским рационализмом.

На самом же деле то, что людям, воспитанным на западном богословии, кажется чисто гностическим феноменом, является всего лишь православием. Протестантизм привык к тому, что отношения Бога и человека – это отношения слишком внешние, отношения юридические, отношения повелевания и прощения. Поэтому там, где древние христианские авторы говорят о приобщении человека к Богу, об обожении, о мистериях, об освящении материи, протестантски ориентированные исследователи нередко видят "влияние язычества" или гностицизм. Как заметил оккультно ориентированный исследователь Оригена Питер Дюкофф, "Царство Божие, по Мартину Лютеру – это царство прощения грехов. Напротив, для Оригена – оно царство их преодоления. Пропасть между этими двумя пониманиями, по всей видимости, непреодолима. По Лютеру, грех остается с человеком; Бог же лишь вменяет или не вменяет его человеку в вину. По Оригену, человек стремится освободиться от греха: "Бог не желает исправлять человека, самолично избавляя его от зла, ибо зачем же тогда нужна свободная воля?" (Против Цельса. IV, 3)"¹²⁶⁹.

Стоит только заметить, что это различие не между Оригеном и Лютером, а между православным онтологизмом и западным юридизмом, в котором, по слову патриарха Сергия, "человек уведомляется о своем спасении, но не участвует в нем"¹²⁷⁰.

Так что имя и труд Оригена приходится защищать и от домыслов Юстиниана, и от рационализма протестантов, и от фантазий теософов...

В системе Оригена много недодуманного. Но если обратиться к перечню основных расхождений между теософией и христианством (см. главу 35), то Ориген по всем названным там позициям будет с христианами, кроме одной: по вопросу о реинкарнации.

У Оригена нет и следа от оккультного пантеизма. Он не уравнивает добро и зло, он не заигрывает с Люцифером, и грехопадение Адама он называет грехом, а не "посвящением". Ориген настаивает на уникальности жертвы Христа (для него она тем более уникальна, что подобной ей не было не только в нашем мире, но и в предшествовавших мирах¹²⁷¹ ). Именно его усилиями была подведена черта под дискуссиями – включать или нет в канон новозаветных книг "Послание к Евреям"¹²⁷². Напомню, что основная мысль этого послания – утверждение единичности, исключительности, уникальности Христовой жертвы ("Он же однажды, к концу веков, явился для уничтожения греха жертвою Своею" (Евр. 9,26).

У Оригена было немало противников, готовых в самом невыгодном для него свете перетолковать его философию. И все же никогда Оригена не обвиняли в проповеди пантеизма, в неразличении им Бога и мира, в утверждении безличностности Бога, в проповеди кармической несвободы. По убеждению Оригена, "Каждому человеку безопаснее всего на основании своего собственного разумения никого не считать богом, кроме одного только Иисуса Христа" (Против Цельса. III,37). Интересно, что Ориген полагает, что не только Писание, но и философия, не только вера, но и разум стоят в этом вопросе на стороне христиан. Христиане, "наученные философии", противостоят тем язычникам, "которые презирают истину и противоборствуют ей, которые вообще впадают в заблуждение и так далеко заходят в нем, что желают самих себя считать богами, ангелами Божиими, демонами добрыми или героями, каковыми они, будто бы, делаются через превращение их человеческой души, преисполненной добродетельной жизни" (Против Цельса. III,37).

Здесь – предельно ясное отвержение фундаментального догмата теософии. Нет такого накопления заслуг, которые могут сделать человека ангелом или богом. Нет космической алхимии, нет такой внутримировой реакции, которая из человеческой души, переливаемой в известное количество реторт (тел), могла бы сделать божество. Но есть таинство прощения, искупления и спасения. Бог может подарить себя человеку. Человек не может развиться в Бога.

Короче – Ориген не давал ни малейшего повода для отнесения себя к "теософам". О неогностической системе Рерих Ориген сказал бы, что ее сторонники "призрачными доводами влекутся к самообоготворению" (Против Цельса. III,37).

А это значит, что когда Елена Рерих пишет: "в христианстве я придерживаюсь веры первых отцов христианства"¹²⁷³ , – она просто лжет.

Чтобы понять это, достаточно сопоставить вышеизложенные теософские доктрины – и такое, например, рассуждение Оригена: "Кто предварительно не познал своей слабости и болезни, тот и не считает нужным искать врача, или же, снова получивши здоровье, не будет благодарен врачу, потому что раньше не узнал опасности своей болезни. Точно также кто прежде не узнал пороков своей души и не открыл их исповеданием своих уст, тот не может очиститься и получить разрешение; в противном случае он не знал бы, что по благодати дано ему то, чем он обладает, и божественную милость считал бы собственным добром: а это состояние, без сомнения, порождает, в свою очередь, высокомерие души и тщеславие и снова делается причиною падения. Так именно должно думать о дьяволе: преимущества, какие он имел, он признал своими собственными, а не данными от Бога, и, таким образом, на нем исполнилось изречение, которое гласит, что "всяк возносяйся смирится". Поэтому-то божественные тайны, мне кажется, скрыты от премудрых и разумных для того, как говорит Писание, "да не похвалится всяка плоть пред Богом"; но они открыты младенцам, или тем, которые сначала сделались людьми и младенцами, то есть возвратились к смирению и простоте младенцев, а потом стали преуспевать и, достигши совершенства, помнят, что они наследовали блаженство не своими силами, но при помощи благодати и по милости Бога" (О началах. 3.1.12).

Практически все основные догматы теософии здесь явно отрицаются Оригеном. Нужно покаяние, и даже более того – церковная исповедь. В Церкви нет такого "гнозиса" ("премудрости"), которым можно было бы превозноситься над простыми и смиренными "младенцами", живущими лишь по Писанию. Человек спасается не своими силами и усилиями, но милостью и благодатью Бога. Дьявол согрешил, а отнюдь не спас человечество своим падением, и не "сострадание" было причиной его ниспадения, а гордыня. Почитающий благодать своим имуществом ("нервным излучением", на языке Е. Рерих) вновь и вновь отпадает от Бога.

Неужели можно заметить хоть какую-то совместимость приведенных убеждений Оригена с такой ключевой декларацией Е. Рерих: "Никто не может спасти другого. Лишь собственными усилиями подымается дух в сужденные прекрасные миры"¹²⁷⁴ ?

Вроде можно увидеть сродство Оригена и теософов в том, что и тот и другие считают необходимым аллегорическое толкование Библии (по мысли Оригена, для того, чтобы читатель не останавливался лишь на поверхностном смысле Писания, но искал более глубокого, волей Бога в историческую канву Писания были включены некоторые несообразности – О началах. 4, 15). Ориген старается возвысить ум читателя над буквой библейского текста. Теософы также видят в Библии аллегорию, которую надо уметь расшифровать.

Получается, будто Ориген и Блаватская пользуются одним и тем же орудием. Но вот цели, а, значит, и плоды у них получаются вполне противоположные. У Оригена орудие аллегорики обращается для извлечения из Библии совершенно иного смысла, чем у оккультистов. Он превращает Библию в рассказ о борьбе с грехом в человеческой душе, о поиске Бога и чистоты, а не в разговор о расах и планетах.

Аллегорический метод в силу своей произвольности зачастую дает представление не столько о том, что действительно таится в самом интерпретируемом тексте, сколько о том, что кроется в душе толкователя. Так вот, при сравнении аллегорий Оригена и теософов видно, что износится ими из своих душ нечто радикально разное.

Приведу толкование Оригеном притчи о добром самарянине (Лк. 10,30). Во-первых, для того, чтобы убедиться в глубоко христианском, глубоко евангельском настрое Оригена-толкователя. Во-вторых, для того, чтобы после столь долгих странствий по оккультным трясинам дать читателю возможность хоть немного подышать чистым воздухом Евангелия.

"Некоторый человек" есть Адам; Иерусалим – рай; Иерихон – мир сей (kosmos). Человек "спускается" из Иерусалима в Иерихон (это и буквально так, ибо Иерихон лежит ниже Иерусалима, а в системе Оригена это тем более значимо, что, по его представлению, нынешний мир сложился в результате падения (katabole) изначального духовного мироздания). Человек добровольно пошел, "спустился" из Иерусалима в Иерихон и попал в руки разбойников. Разбойники – враждебные человеку духовные силы и энергии (antikeimenas energeias) или "лжеучители, пришедшие до Христа". Снятие разбойниками одежды со странника – это "обнажение от нетления и бессмертия" и "лишение всякой добродетели". Удары, полученные им, – это пороки и грехи. То, что разбойники оставили человека "едва живым", полумертвым, означает, что смерть коснулась половины человеческой природы, ибо душа осталась бессмертной. Священник, который не смог помочь раненому – ветхозаветный закон; левит – это пророки, а добрый самарянин – Христос. Самарянин "понес наши грехи". Осел, на которого был возложен раненый, – тело Господа, а гостиница, куда он был привезен – Церковь. Принеся человека в Церковь, принимающую всех, Христос не сразу ушел, но заботился о немощном один день и ночь, исцеляя раны, а наутро ушел, поручив израненного хозяину гостиницы, то есть Ангелу Церкви. Два динария, данные самарянином, – это познание Отца и Сына и ведение того, что Отец – в Сыне, а Сын в Отце¹²⁷⁵.

Итак, аллегории Оригена не уводят человека из Церкви, а подводят к ней. Они учат не презрению к Писанию, а благоговейному чтению его. Теософы же обычно обращаются к "аллегориям" для того, чтобы опровергнуть какое-либо прямое библейское утверждение (например, о том, что грех есть грех). "Посвященный" и "просвещенный" аллегоризм оккультистов полагает, что обращение к библейскому тексту есть худший из всех возможных путей "духовного познания"¹²⁷⁶. В душе у Оригена гораздо больше подлинной церковности, чем того хотелось бы оккультистам.

В отличие от гностиков и теософов Ориген отказывается аллегорически истолковывать историю макрокосмоса. Он соглашается с буквальной космогонической концепцией книги Бытия (и даже специально настаивает на этом в письме Гобару)¹²⁷⁷. Но моисееву космогонию он восполняет углублением в "микромир" – в человека. Ориген полагает, что, кроме рассказа о создании видимого мира, Моисеем "в форме аллегории было показано все, что может украсить малый мир, то есть человека" (Беседы на книгу Бытия. I,11).

И тут Ориген набрасывает действительно величественную картину. Твердь, разделяющая воды, – это разделение внешнего и внутреннего человека. Если от души человека отбежали воды – грехи и страсти, – он стал сушей, и эта суша стала землей, и на ней взошел плод чистоты. Теперь уже твердь достойна быть украшенной светилами – и в нашей душе воссияет Солнце-Христос и луна-Церковь. Солнце – это Христос, потому что Им сказано: "Я свет миру". Луна же получает свет от Солнца – так и церковь от Христа. Светила установлены "для знамений". Знамения Церкви – это заповеди Христовы, являемые миру. "Чтобы всякий, получив знамение, знал, как убежать от будущего гнева, чтобы день тот не застиг его как тать". "Христос – свет апостолов, а Апостолы – свет миру". Звезды – это святые (прежде всего Моисей и пророки).

На следующий день одновременно изводятся пресмыкающиеся и птицы – потому что и доброе и злое должны мы представить пред Светом Христовым на Его суд. "Мы, по слову и завету Божию, и то, и это вынесем пред лице Божие и на суд Его, чтобы, будучи просвещаемы Им, мы смогли отделить из доброго все злое, то есть удалить от себя то, что пресмыкается по земле и доставляет приземленные заботы". Птицы наших помыслов должны полететь над твердью, чтобы познать самих себя и узнать, что в нас есть от пресмыкающихся. "Если мы посмотрим на женщину с вожделением – это в нас ядовитое пресмыкающееся; но если есть в нас чувство трезвости, то пусть даже загорится страстью к нам госпожа-египтянка, мы обратимся птицами, и, оставивши в руках ее египетское платье, улетим от грязного коварства. Если какая-то мысль искушает нас к воровству – вот, наихудшее пресмыкающееся; если же в нас такое намерение, что, имея у себя только две лепты, мы их милосердно отдадим в дар Богу, это намерение – птица, не помышляющая ни о чем земном, но крыльями стремящаяся к небесной тверди. Если к нам подступает мысль, хотящая нас убедить, что не нам претерпевать мученические страдания, – это ядовитое пресмыкающееся; но если придет к нам мысль и намерение сражаться за истину даже до смерти, – это будет птица, от земных к высотам устремляющая" (Беседы на книгу Бытия. I, 3-8)¹²⁷⁸.

Конечно, толкования Оригена и условны, и произвольны. Но для нас важно отметить, в каком направлении идет его аллегоризирующее воображение, а в каком – нет. Чтобы так истолковать книгу Бытия, особенно же эпизод с созданием небесных светил, надо не просто быть христианином – надо искренне любить Писание и Церковь. Будь Ориген теософом – именно в этом месте как удобно было бы ему, очертя голову, броситься в звездные мифы, и "планетарные цепи".

Любой читатель "Тайной Доктрины" помнит, как любезна Блаватской идея гермафродитов, как настойчиво она старается библейскую фразу "мужчину и женщину сотворил их" (Быт. 1,27) прочитать как "мужчиной и женщиной сотворил его", превращая тем самым Адама в андрогина. Ориген, дав вполне красивое буквальное толкование этого библейского места¹²⁷⁹ , приступает к аллегорическому. "Внутренний наш человек состоит из души и духа. Мужчиною можно назвать дух, женщиной провозгласить душу. Если между ними есть согласие и единодушие, то в самом естестве своем они плодятся и размножаются, рождая детей – добрые чувства и мысли, или полезные соображения, которыми они наполняют землю и обладают ею. То есть, подчинив себе плотское чувство, они обращают его к лучшим намерениям и правят им" (Беседы на Быт. 1,15). Ничего похожего на теософию здесь также не просматривается...

Но тогда вновь возникает все тот же вопрос: Елена Рерих плохо знает Оригена или "Тайную Доктрину"? Или она просто не прочь приврать?

Если бы Ориген действительно был оккультистом, как утверждает Е. Рерих, неужели он смог бы написать два (!) толкования на Песнь Песней, в которых он изъясняет любовь Невесты к Жениху как стремление человеческой души к соединению с Христом?! "Творец Вселенной, создавая нас, посеял в ваших сердцах семена любви... "Поддержите меня Его яблоками, ибо я ранена любовью" (Песн. 2,5)¹²⁸⁰. Сколь это прекрасно, сколь великолепно – получить рану от любви! Иной поражен стрелой плотской любви, иной ранен земной страстью; ты же обнажи члены свои и прими "стрелу избранную", стрелу прекрасную, ибо стрелок – Сам Бог. Сколь блажен раненый этой стрелой! Этой стрелой были ранены те двое, что беседовали друг с другом, говоря: "Не горело ли в нас сердце наше на пути, когда Он изъяснял нам Писания?"... Отвечает Брат мой и говорит: Встань, иди, возлюбленная Моя. Я проложил тебе путь, разорвал сети, – иди ко Мне, возлюбленная Моя. "Встань, иди, возлюбленная Моя, прекрасная Моя, голубка Моя". Почему Он говорит: "Встань", почему говорит: "Спеши"? Ради тебя Я вынес бешенство бурь, вытерпел волны, осаждающие тебя, "печальная стала душа Моя о тебе даже до смерти", Я воскрес из мертвых, сломал жало смерти, расторг узы ада. Поэтому говорю тебе: "Встань, иди, возлюбленная Моя, прекрасная Моя, голубка Моя, ибо зима уже прошла, дождь миновал, цветы показались на земле". Воскреснув из мертвых, Я восстановил тишину"¹²⁸¹.

Эти комментарии Оригена отозвались потом в гимне любви Августина – "Поздно полюбил я тебя, Красота, такая древняя и такая юная, поздно полюбил я Тебя! Вот Ты был во мне, а я – был во внешнем, и там искал Тебя, в этот благообразный мир, Тобою созданный, вламывался я, безобразный! Со мной был Ты, с Тобой я не был. Вдали от Тебя держал меня мир, которого не было бы, не будь он в Тебе. Ты позвал, крикнул, и прорвал глухоту мою; Ты сверкнул, засиял, и прогнал слепоту мою; Ты разлил благоухание свое, я вдохнул и задыхаюсь без Тебя. Я отведал Тебя, и Тебя алчу и жажду; Ты коснулся меня, и я загорелся о мире Твоем. Когда я прильну к Тебе всем существом моим, исчезнет моя боль и печаль, и живой будет жизнь моя, целиком полная Тобой. Легко человеку, если он полон Тобой; я не полон Тобой и потому в тягость себе. Радости мои, над которыми надо бы плакать, спорят с печалями, которым надо бы радоваться, и я не знаю, на чьей стороне станет победа. Спорят мои недобрые печали с добрыми радостями, и я не знаю, на чьей стороне станет победа. Увы мне! Господи, сжалься надо мной! Увы мне! Вот раны мои – я не скрываю их. Ты врач, я больной..." (Исповедь. 10,27-28).

Есть ли такие строки в Агни Йоге или "Тайной Доктрине"? Никогда не сможет пантеизм породить таких строк, что написали Ориген или Августин о своей личной любви к Личному Богу.

Тем не менее Е. Рерих ставит христианам задачу: "надо, чтобы лучшие духовные наставники немедленно провозгласили очищение заветов Христа в свете учения последнего апологета христианства, великого мученика Оригена"¹²⁸². А не лучше ли наоборот – пересмотреть теософию с тем, чтобы привести ее к большему соответствию учению действительно великого Оригена?

Раннехристианская традиция о переселении душ

Как мы видели, теософские взгляды и взгляды Оригена совпадают лишь в двух-трех пунктах. Но то, в чем Ориген близок к теософам, еще задолго до V Вселенского Собора стало восприниматься как нечто, отдаляющее Оригена от Церкви.

Тем не менее вновь и вновь оккультная пропаганда повторяет: "Ведь только подумать, сколько ясных указаний о законе перевоплощения и законе кармы имеется в Евангелии! Но духовные отцы тщательно умалчивают об этом. Ведь не могут же они не знать, что закон перевоплощения был отменен лишь в шестом веке на Константинопольском соборе!" (курсив Е. Рерих)¹²⁸³.

Сколь "ясны" и корректны поиски "закона кармы" в Евангелии, мы уже видели. Теперь посмотрим на труды древних отцов Церкви и на их отношение к реинкарнации.

Многочисленные положительные изложения христианской эсхатологии, встречающиеся у всех христианских авторов древности, я опускаю. Приведу только два размышления.

Первое – ради того, что по слишком необычному поводу церковный писатель напоминает о христианской вере в воскресение плоти. Дурно поняв слова Христа "приимите, сие есть тело Мое", язычники обвиняли христиан в каннибализме... В 177 г. афинянин Афинагор подает императору Марку Аврелию апологию христианства. Среди аргументов Афинагора есть такой: "Какой же человек, верующий в воскресение, согласится сделаться гробом тех, которые воскреснут? Невозможно, чтобы одни и те же люди веровали в воскресение тел наших и вместе употребляли их в пищу, как не имеющие воскреснуть; были убеждены, что земля возвратит некогда своих мертвецов, и вместе думали, что тела, которые схоронены кем-либо в его внутренности, от него не потребуются. И если кому кажется вздором то, что истлевшее, разрушившееся и совершенно уничтожившееся тело снова придет в прежний состав, то неверующие могут обвинить нас разве что в простоте ума, а не в худой нравственности, ибо заблуждением своим мы никому не вредим" (Прошение о христианах. 36)¹²⁸⁴.

Второе же исповедание телесного воскресения, которое я хотел бы привести, интересно тем, что оно дается в прямой полемике с реинкарнационной философией. Св. Иустин Философ († 166) спорит с гностиками, отрицавшими возможность телесного воскресения: "Итак, рассматривая основания, заключающиеся в мире, мы не находим невозможным восстановление плоти; с другой стороны, Спаситель во всем Евангелии показывает сохранение новой плоти; после сего зачем нам принимать противное вере и гибельное учение и безрассудно обращаться вспять, когда услышим, что душа бессмертна, а тело тленно и неспособно к тому, чтобы снова ожить? Это и прежде познания истины слышали мы от Пифагора и Платона. Если бы то же говорил Спаситель и возвещал спасение одной только души: то что нового Он принес бы нам сверх Пифагора и Платона, со всем хором их? А теперь Он пришел благовествовать новую и неслыханную надежду. Подлинное новое и неслыханное дело то, что Бог обещает не соблюсти нетленному нетление, но даровать нетление тленному" (св. Иустин Философ. О воскресении плоти. 10).

Итак, если бы Евангелие возвещало переселение душ (то есть гибель множества тел и бессмертие одной лишь души, воплощающейся в этих тленных телах), то оно не было бы чем-то новым по сравнению с Пифагором и Платоном. Новизна же евангельского учения такова, что возвращение к пифагореизму становится в глазах св. Иустина делом "гибельным" и "безрассудным".

И вновь предложу тем, у кого симпатия к оккультизму еще не до конца сожгла научную совесть: попробуйте в это рассуждение св. Иустина или в проповедь любого другого древнехристианского автора вставить "закон кармы и переселения". Такая вставка очевиднейшим образом разломала бы весь текст и вступила в явное противоречие с проповедью воскресения плоти. Вера в воскресение и вера в переселение взаимно несовместимы (даже Ориген лишь чисто механически их сочетает, но не увязывает логически). Если у моей души было много тел – в каком из них она воскреснет? И зачем вообще ей тело, если оно рассматривается лишь как одежда, но не как необходимая часть человеческого естества?

Св. Иустин пишет: "Вот чему мы научились от Христа... души будут соединены с теми же телами" (I Апология. 8). Если бы он был "научен от Христа" кармической премудрости, он сказал бы – с "новыми телами" или даже напротив – "сбросив всякие тела".

Воскресение плоти проповедуют все раннехристианские авторы – от апостолов и до Оригена. Эта идея сильно не нравится оккультистам – как древним, так и новым: "И сейчас имеются люди, образованные и считающие себя даже учеными в некоторых областях, которые верят, что в День Страшного суда они воскреснут в своем физическом теле! Чем объяснить такое самоодурение?"¹²⁸⁵. Оценку этой вере христиан можно выставлять по своему вкусу. Но фактом, независимым от симпатий и антипатий, является то, что все древние церковные авторы проповедовали воскресение тел. Не начиная с Пятого Собора, а начиная с апостолов.

Что же касается идеи перевоплощения, то о ней раннехристианские авторы отнюдь не умалчивают. Они ее знают и вспоминают, причем иногда во вполне положительном контексте. Когда христианским апологетам надо пояснить своим языческим читателям, что церковная вера в бессмертие души и восстановление плоти не так абсурдна, как кажется эпикурейцам, они взывают к авторитету языческих же философов. "Можно было бы показать, что не мы одни признаем воскресение тел... Безтелесное существует прежде тел... тела составились из бестелесных начал и чувственное произошло из умопостигаемого; ибо по учению Пифагора и Платона ничто не препятствует, чтобы тела после своего разрушения опять составились из тех же самых стихий, из которых они произошли первоначально. Но мы отложим рассуждение о воскресении" (Афинагор. Прошение о христианах. 36). В "отложенном" же сочинении "О воскресении мертвых" Афинагор вполне ясно излагает христианскую надежду: "Чтобы то же самое тело приняло ту же самую душу, это не иначе возможно как только чрез воскресение" (Афинагор. О воскресении мертвых, 25)¹²⁸⁶.

Но при этом христиане никогда не солидаризируются с идеей реинкарнации, и даже более того – в самой ранней христианской литературе можно встретить уже вполне решительные отрицания реинкарнации.

Св. Иустин Мученик рассказывает, как он сам был обращен в христианство неким старцем. К моменту их встречи Иустин был платоником¹²⁸⁷ и верил в переселение душ. Старец развертывает перед ним аргументы, говорящие против этой веры, и делает вывод: "Итак, души не переходят в другие тела... – Справедливо говоришь, – сказал я" (Разговор с Трифоном Иудеем. 4).

Из этих слов св. Иустина видно, что полемика христиан с теорией переселения душ существовала как минимум поколением раньше самого Иустина, то есть в поколении непосредственных апостольских учеников. Крещение Иустина относится к 133 году (или несколькими годами позже)¹²⁸⁸. Старец, беседовавший с ним в начале 30-х годов второго века, вполне мог слышать проповедь самих апостолов (апостол Иоанн скончался не ранее 90-х годов первого века). "Кто был незнакомый старец, беседовавший с Иустином – это неизвестно; древние (Евсевий и Фотий) думали, что это был один из мужей апостольских, а некоторые из новейших (Фабриций) видели в нем св. Поликарпа, епископа Смирнского"¹²⁸⁹. Разговор со старцем происходит, судя по всему, в Эфесе, то есть на Востоке и в городе, особо связанном с ап. Иоанном Богословом.

При чтении трудов св. Иустина Философа нельзя также не обратить внимание на то, что его интерпретация эпизода с Илией и Иоанном является совершенно антитеософской. "Первому явлению Христа также предшествовал вестник, т. е. бывший в Илии Дух Божий, который действовал потом чрез Иоанна Пророка... – Странным мне кажется то, что ты говоришь, – сказал Трифон, – именно, что пророчественный Дух Божий, бывший в Илие, был также и в Иоанне? – Но разве ты не думаешь, – отвечал я, – что то же самое было с Иисусом, сыном Навина, принявшим начальство над народом после Моисея, когда сам Бог повелел Моисею возложить руки на Иисуса и сказал: "И Я возьму от Духа, который в тебе, и перенесу на него". – Конечно, думаю, был ответ. – Итак, – продолжал я, – если Бог еще при жизни Моисея взял от него духа, который был на Моисее, и перенес на Иисуса, то также мог перенести его и с Илии на Иоанна" (Разговор, 49). Иустин здесь смешал слова Божии о 70 старейшинах (Числ. 11,17) с тем, что говорится об избрании и посвящении Иисуса Навина (Числ. 27,18 и Втор. 34,9). Однако важно, что для Иустина в связке Илия-Иоанн нет ничего реинкарнационного.

Ученик св. Иустина Татиан († 175 г.) до встречи с христианским учителем был знаком с языческими мистериями ("когда я увидел все это, когда ознакомился с мистериями, исследовал различные виды богопочтения, совершаемые людьми женоподобными и гермафродитами... тогда я углубился в самого себя и исследовал, каким образом могу найти истину" – Увещание к эллинам, 29). Отвращение от языческого распутства было у Татиана столь резким, что он стал христианским экстремистом (его критика языческой культуры крайне пристрастна¹²⁹⁰ ); и в конце концов его предельный аскетизм и гнушение всякой плотью вывели его за церковные пределы, так что свои поиски он окончил у гностиков...

Тем не менее его всесжигающий спиритуализм умеряется христианской традицией. Ненавистник плоти при ее жизни понуждается исповедовать воскресение плоти в конце мира. "Мы веруем, что по окончании всего будет воскресение тел – не так, как учат стоики, по мнению которых после некоторых периодов времени одни и те же существа всегда являются и погибают без всякой пользы, – но однажды, по исполнении наших веков" (6). И потому идея переселения душ вызывает у Татиана только усмешку – "смеюсь над бабьими сказками Ферекида, Пифагора, принявшего его мнение, и Платона, который был в этом его подражателем" (3)¹²⁹¹.

Этот же смех около 200 года же раздается в "Осмеянии языческих философов" Ермия Философа. Противопоставляя единство христиан несогласию языческих философов между собою, Ермий пишет: "Одни утверждают, что душа переходит в тела трижды, другие назначают ей такое странствование в продолжение трех тысяч лет. Как назвать эти мнения? Не химерою ли, как мне кажется, или глупостию, или безумием, или нелепостию, или всем этим вместе?.. Такие превращения порождают во мне отвращение. То я бессмертен и радуюсь, то я смертен, и плачу. То разлагают меня на атомы, то меня делают зверем, или превращают в рыбу и я делаюсь братом дельфинов. Смотря на себя, я прихожу в ужас от своего тела, не знаю, как назвать его, человеком или собакой, или волком, или быком, или птицей, или змеем, или драконом, или химерой. Те философы превращают меня во всякого рода животных. Я плаваю, летаю, парю в воздухе пресмыкаюсь, бегаю, иду. Является, наконец, Эмпедокл, и делает из меня растение".

В том же втором веке по Р. Х. св. Феофил Антиохийский (скончался в 80-х годах II века) увещает язычника Автолика: "Платон, который так много говорил о единстве Бога и о душе человеческой, утверждая, что душа бессмертна, не противоречит ли после себе самому, говоря, что души некоторых переселяются в других людей, иные же в бессловесных животных? Не представится ли умным людям его учение ужасным и беззаконным, – что тот, кто был человеком, будет потом волком, или собакой, или ослом, или другим каким-либо бессловесным животным? Подобный сему вздор говорит и Пифагор" (К Автолику. 3, 7)¹²⁹².

Св. Климент Александрийский († не позже 218 г.), хотя и считается учителем Оригена, не выказывает благоговения перед пифагорейством. Как и Пифагор, св. Климент советует не употреблять животной пищи. Но причину для воздержания он видит отнюдь не в реинкарнациях: тяжелое мясо может помешать молитвенному взлету. Сопоставляя христианскую рекомендацию воздержания от мяса с пифагорейством, Климент замечает: "Соображения эти во всяком случае основательнее мечтаний Пифагора и его последователей, грезивших о переселении души из одного тела в другое" (Строматы. VII,6). Дистанциирование св. Климента от идеи переселения и предсуществования душ чувствуется также в Строматах III,3,12: он указывает, что гностическое учение об очищении души через воплощение на земле не есть изобретение последователей Маркиона, но есть заимствование у тех языческих философов, которые учили о перевоплощениях душ.

Не позднее 189 года христианская литература обогащается классическим трудом св. Иринея Лионского "Против ересей". Как и Иустин, Ириней был непосредственным учеником св. Поликарпа Смирнского († 150 г.), то есть восприемником традиции, через Поликарпа восходящей к апостолу Иоанну Богослову.

Из этой книги мы узнаем, что среди многочисленных гностических сект была по крайней мере одна такая, что исповедавала переселение душ. Кстати, небезынтересно, что лишь у одной секты из многих Ириней отмечает эту идею (это известие неизбежно вызовет некоторое разочарование у тех, кто изучает историю религии по трудам теософов: оказывается, даже излюбленные ими раннехристианские еретики в большинстве своем не проповедовали реинкарнационных идей).

О верованиях гностика Карпократа и его учеников Ириней пишет следующее: "Они в своем безумии дошли до того, что говорят, что им позволительно делать все безбожное и нечестивое. Потому, говорят они, только для человеческого мнения есть добрые и худые дела. И души до тех пор должны переходить из одних тел в другие, пока узнают всякий образ жизни и всякого рода действия (если только кто-либо в одно переселение зараз не совершит всех тех действий, о которых нам не следует не только говорить и слушать, но даже помышлять и верить, чтобы такие дела водились межлу нашими согражданами) для того, чтобы, как гласят их сочинения, их души, испытанные во всяком образе жизни, при своем исходе не нуждались более ни в чем; и об этом они должны стараться, чтобы в противном случае из-за того, что им еще нечто недостает для свободы, не пришлось опять быть посланными в тела" (Против ересей. I,25,4). Нельзя не заметить, что это вполне тантрическое учение. Классический тантризм не возник еще и в самой Индии, поэтому не может быть речи о "влияниях" и "замствованиях". Но болезни духа протекают одинаково в самых разных климатах...

Св. Ириней отмечает, что карпократианская проповедь аморализма не имеет права называться христианской – "Они следуют философии Эпикура и безразличию киников, а выставляют своим учителем Иисуса, который отвращает Своих учеников не только от злых дел, но и от слов и помышлений" (Против ересей. II,32,2).

Собственно же христианское отношение к идее переселения душ св. Ириней выражает так: "Учение их о переселении душ из тела в тело мы можем опровергнуть тем, что души ничего не помнят того, что прежде было с ними. Ибо если бы им надлежало испытать всякий род деятельности, им надлежало бы помнить то, что было прежде сделано, чтобы восполнить недостающее и чтобы не заниматься непрерывно все одним и тем же и не нести жалкого труда... Платон, когда не мог защитить это мнение, придумал чашу забвения, думая что через это избежит такого рода затруднения, но он не представил на это никаких доказательств, а только догматически отвечал, что души, при вступлении в эту жизнь, демон, состоящий при входе, напояет забвением прежде, чем они войдут в тела. Но он незаметно для себя самого попал в другую большую трудность. Ибо если чаша забвения, после испития от нее, может изгладить память всего сделанного, то откуда, Платон, ты знаешь это, когда теперь твоя душа находится в теле, – именно, что она до вступления в тело вкусила от демона напиток забвения? Если ты помнишь о демоне, о чаше и о входе, то должен знать и остальное; а если этого не знаешь, то нет правды и в истории о демоне и искусственно сочиненной чаше забвения" (Против ересей. II,33,1-2). "Посему если душа не помнит ничего о предшествующем своем состоянии, но здесь получает познание о существующем, то значит она не была никогда в других телах, не делала чего-либо, о чем она и не знает и не знала, чего (умственно) не видит теперь. Но как каждый из нас получает свое тело через художество Божие, так получает и свою душу. Ибо Бог не так беден и скуден, чтобы не мог даровать каждому телу особую свою душу, равно как и особенный характер" (Против ересей. II,33,5)¹²⁹³.

Кроме св. Иринея Лионского, насколько мне известно, развернутая, занимающая несколько глав, критика идеи переселения душ, встречается еще лишь у Тертуллиана. Остальные церковные писатели считали, что реинкарнационный миф далек от умов христиан, и вспоминали о нем лишь тогда, когда надо было сравнить христианскую веру с языческой философией. Так сегодня люди нередко вспоминают постулаты марксистко-ленинской пропаганды не для того, чтобы их оспорить, а чтобы поиронизировать и над ними и над собственным недавним легковерием – "какими же мы были олухами, что, не вдумываясь, распевали чудовищные стишки о том, что "Мы синеблузники, мы профсоюзники, мы не баяны-соловьи. Мы только гайки великой спайки , одной трудящейся семьи"!". И для церковных проповедников III-V веков философские догадки о метемпсихозе предстают не как апостольское предание и не как внутрихристианская ересь, а просто как пример человеческого легковерия: в какие только дебри ни может забрести человек, если его ум и сердце живут вне благодати.

В этой интонации пишет, например, Минуций Феликс († 210 г.). Он говорит, что вера Пифагора и Платона в воскресение "была ущербной: они думают, что по распадении тела пребывает вечно душа, которая неоднократно переходит в новые тела. К этому, извращая истину, они добавляют: человеческая мысль возвращается в скотину, в птиц, в зверей. Эта мысль достойна, конечно, не размышляющего философа, а мима с его издевками"¹²⁹⁴.

Интересно, что весьма схожей была и ответная апология язычества у Цельса: он также сопоставлял веру христиан в воскресение с платоновским учением о переселении душ. Но при этом, он, конечно, именно христианство называл извращением истины и плохо понятым платонизмом (Против Цельса. VII,28). Этот его выпад бесспорен по крайней мере в одном: Цельсу было известно, что христиане проповедуют отнюдь не платонизм, и что идея реинкарнации не приемлется Церковью. Напомню, что Цельс жил столетием раньше Оригена – во втором веке по Р. Х.

Говоря об отношении христианских авторов третьего столетия к идее переселения душ, вновь стоит вспомнить позднего Оригена. "Поскольку согласно авторитету Писания будет конец мира, и сие тленное состояние сменится нетленным, невозможно поставить вопрос о том, может ли душа воспринять тело вторично или в третий раз" (Ориген. На Песнь песней. 2). "Нужно опасаться впасть здесь в учение о перевоплощении, которое чуждо Церкви Божией, которое не передано Апостолами и которое ничем не подтверждается в Писаниях, – пишет Ориген в Беседах на Евангелие от Матфея. – Если душа дважды вошла в тело по причине греха, почему бы не быть ей посланной трижды и большее число раз, если эта жизнь и грехи в ней совершенные не могут быть наказаны иначе как через перехождение из одного тела в другое? Если принять этот вывод, то и не будет момента, когда душа могла бы прекратить свои перемещения. Ибо всегда в силу бывших грехов она будет отправляться в тело и так не будет места для разрушения мира, когда "небо и земля прейдут" (Ориген. На Мф. 13,1).

Затем Ориген вновь отрицает переселение души Илии в Иоанна ("И если в силу грехов своей жизни душа должна переходить из тело в тело – какой же грех совершил Илия, что он должен был воплотиться в Иоанне?" – эту выдержку из седьмой книги Оригена с толкованиями на Евангелие от Матфея сохранил Памфил в "Апологии Оригена", 10).

Находится у Оригена и довольно необычный аргумент против кармической философии: если даже и найдется душа, которая избавилась от грехов, не будет ли она слишком одинокой в достигнутом ею безгрешном и нематериальном мире? Ибо сколько же времени должно пройти прежде, чем она встретит подобную себе душу, не скованную грехами, рождениями и телом?!

И еще один довод приводит в своих размышлениях над Евангелием от Матфея Ориген: Писание говорит, что мир прекратится не по причине исхода из него душ праведников, не в результате постепенной дематериализации, а по причине умножения греха.

Ориген обещает вернуться к вопросу о перевоплощениях в Беседах на Евангелие от Иоанна (6,7). Но, по свидетельству Памфила (Апология, 8), этот трактат так и не был им написан.

Мысль Оригена не стоит на месте – он весь в полемике, в поиске. Он пробует опровергнуть заблуждения еретиков и язычников, и в целях защиты православия берет в руки такие орудия, которые ему же самому обжигают руки. Так, полемизируя с гностическим представлением о злом Боге-Творце и возлагая ответственность за зло в мире на свободную волю сотворенных душ, Ориген допустил реинкарнацию. Затем, отстраняясь от этой идеи, похоже, неожиданно для него самого возникшей в его системе, Ориген пришел к еще более шокирующему тезису – к идее о том, что Бог не безгранично всеведущ.

Античному мышлению глубоко чужда идея безграничного мира. Космос тем и хорош, что он ограничен. Ведь космос упорядочен, оформлен. А навести сколь нибудь сносный порядок можно только в небольшом полисе. Значит, чтобы быть управляемым, предсказуемым, гармоничным, мир должен быть ограничен. Ограниченность космоса есть знак ограниченности тех разумных начал, которые им управляют и защищают его от Хаоса. Никакое сознание не может охватить бесконечность – поэтому, если мы хотим жить в мире, который послушен воле богов, мы должны признать конечными и мир, и божественный разум. Должны пройти еще несколько поколений, прежде чем средиземноморская мысль, переученная христианством, научится восхищаться Бесконечностью и без боязни вверять себя Безграничному и Непознаваемому Богу.

Ориген же нередко в полемике с "внешней философией" использует наличный интеллектуальный материал, обращая против языческой философии языческие же аргументы (за подобного рода стиль ведения дискуссии один язычник назвал Дионисия Ареопагита "отцеубийцей").

Вот как он использует только что описанное традиционное убеждение античной философии в непостижимости бесконечного бытия:

Если мир бесконечен, значит, Бог не может знать мира: Бог не может руководить судьбами мира, уходящими в бесконечные дали времен. Но ведь Бог не может не знать тот мир, который Он Сам создал и которым Он управляет. Значит, Бог знает весь мир, и следовательно, мир конечен (Оначалах. 5,3,2) началах. А если мир конечен, значит не может быть бесконечного странствия душ – такой предстает логика Оригена к его Беседах на Евангелие от Матфея (На Мф. 13,1). Ориген совершенно справедливо уловил логическую связь между идеями вечности мира и идеей душепереселения: реинкарнации логичны в том случае, если мир бесконечен во времени и вечен в смене своих "эонов". Но в мире, ограниченном и управляемом разумным и всеведущим Промыслом (Ориген ведь не отрицает реального всеведения Творца; он лишь предполагает, что гипотетический безграничный мир был бы неуправляем даже Абсолютным Разумом) достаточно одной жизни, чтобы определить свою судьбу.

Аргумент Оригена убедителен далеко не для каждой философской системы. Но важно отметить, что, у позднего Оригена были попытки нащупать философские аргументы против доктрины переселения душ.

Современник Оригена Тертуллиан († не позже 240 г.), подобно Клименту противопоставляет веру христиан в воскресение мертвых философской теории реинкарнации: "Философия Пифагора и Эмпедокла и платоники объявляют, что душа бессмертна, и, более того, подобно нам утверждают, что она возвращается в тело. Пусть не в то же самое, пусть не в человеческое только, так что Эвфорба признают воплотившимся в Пифагоре, а Гомера – в павлине, но они, по крайней мере, объявляют телесное восстановление души, искажая, но не отрицая ее свойства, и хотя истины не достигают, однако, касаются ее. Итак, мир не отрицает воскресения мертвых и тогда, когда заблуждается"¹²⁹⁵.

Как немного ранее это делал Афинагор и как несколько позднее это будет делать св. Григорий Нисский и Немезий, Тертуллиан находит отсветы правды в языческих мифах. Путь такого поиска виден из его "Апологии": "Если какой-нибудь философ и станет утверждать, что человек, как говорит Лаберий согласно учению Пифагора, делается из мула, змея – из женщины, и для доказательства того употребит все искусство диалектики и красноречия, то не вызовет ли он согласия с собою и не возбудит ли твердой решимости воздерживаться от мяса животных из опасения, как бы в этом мясе не съесть плоти какого-либо своего предка? Но если христианин станет учить, что из человека снова сделается человек и именно из Гая – Гай, народ закричит, что такого учителя не только не должно слушать, но должно даже побить камнями или по крайней мере не должно приходить к нему. Если есть какое-либо основание к возвращению человеческих душ в тела, то почему они не могут возвратиться в те же самые тела, в которых были и прежде, ибо это действительно значит воскреснуть, снова сделаться тем, чем были прежде" (Апология, 48). Итак, если философ говорит, что человек станет животным – все его благоговейно слушают. Но стоит христианину сказать о своей надежде на то, что он останется человеком и более того – что в вечность он войдет самим собой, что Гай станет именно Гаем, а не Луллием или ангелом – как его обвиняют в невежестве.

Зная резкость и бескомпромиссность Тертуллиана, было бы нестественно предполагать, что он коснется темы реинкарнации лишь в миролюбивой интонации. "Если бы мы захотели рассуждать о том, кто в какого зверя должен преобразится, то потребовалось бы много шуток и много праздного времени..." (Апология, 48). "Здесь нам необходимо сражаться с чудовищным вымыслом, именно с тем, что животные происходят из людей, и люди – из животных. Мы утверждаем, что души человеческие никоим образом не могут переселяться в животных, хотя бы они происходили из стихийных субстанций, как полагают философы" (О душе, 32). "Каким образом та душа, которая боится всякой высоты, которая тонет в рыбном пруде, потом может парить в воздухе как орел или погружаться в море как угорь? Как она, сознавая себя, может есть падаль, и